Рейтинг@Mail.ru






Яндекс.Метрика
 

100 Hot Books (Амазон, Великобритания)


 

Альберт О. Хиршман

 ИНТЕРЕСЫ

 

«Интерес», или «интересы», — одно из центральных и наиболее спорных понятий в экономической науке и вообще в общественных науках и истории. С тех пор как в конце XVI в. в различных европейских странах производные от латинского слова intérêt {interesse и т.п.) приобрели широкое распространение, данное понятие обозначает фундаментальные силы, основанные на стремлении к самосохранению и самовозвеличиванию, которые мотивируют или должны мотивировать действия правителя или государства, индивида, а позже групп людей, занимающих сходное общественное или экономическое положение (классов, групп интересов). Что касается индивида, то понятие интереса в некоторые периоды имело очень широкое значение, включая «заинтересованность» в почете, славе, самоуважении и даже загробной жизни, тогда как в другие периоды оно целиком ограничивалось стремлением к экономической выгоде. Отношение к поведению, движимому интересом, также сильно менялось. Это понятие было первоначально введено в оборот как эвфемизм уже в конце Средних веков, чтобы сделать респектабельным получение «интереса» (процента) по займам, что долго считалось противоречащим божественному закону «грехом ростовщичества». В своем более широком значении этот термин временами вызывал особое отношение, поскольку считалось, что он дает ключ к пониманию действенного и мирного общественного порядка. Одновременно интерес подвергался нападкам как мотив, ведущий к деградации человеческого духа и разрушению основ общества. Исследование всех этих многочисленных смыслов и оценок есть, по сути, изучение значительной части экономической истории, особенно истории экономических и политических учений на Западе за последние четыре столетия.

Кроме того, понятие интереса по-прежнему играет центральную роль в современной экономической теории и политической экономии: движимый собственным интересом изолированный индивид, который свободно и рационально делает выбор между альтернативными вариантами действий после сопоставления их ожидаемых издержек и выгод для себя, т.е. игнорируя издержки и выгоды для других людей и для общества в целом, в значительной мере лежит в основе экономической теории благосостояния. Этот же подход породил такие важные, хотя и небесспорные результаты (если речь идет об изучении социального взаимодействия), как теорема о дилемме заключенного и вывод о препятствиях коллективным действиям в связи с «безбилетниками».

Два существенных элемента характеризуют действие, движимое интересом: сосредоточенность на себе (self-сеntгеdness), т.е. преобладающее внимание субъекта к последствиям любого обдумываемого действия для себя самого, и рациональный расчет, т.е. систематическое стремление оценивать ожидаемые издержки, выгоды, удовольствия и т.п. Расчет может считаться доминирующим элементом: если предполагается, что действие основывается только на тщательной оценке издержек и выгод, причем больший вес придается более известным и более квантифицируемым среди них, оно становится сосредоточенным на себе благодаря тому простому факту, что каждый человек наилучшим образом информирован относительно своих собственных удовлетворений и огорчений.

 

ИНТЕРЕСЫ И ИСКУССТВО УПРАВЛЕНИЯ ГОСУДАРСТВОМ. Рациональный расчет сыграл также главную роль в возникновении концепции движимых интересами действий правителя в XVI и XVII вв. Этим объясняется внимание к движимому интересами политического поведения в конце XVI — начале XVII в. Понятие интереса использовалось двояко. Во-первых, оно позволило зарождающейся науке об искусстве управления государством воспринять важные идеи Макиавелли. Автор Государя изо всех сил пропагандировал те аспекты политики, которые вступали в конфликт с общепринятой моралью. Он остановился на примерах, когда правителю рекомендуется или он вынужден прибегать к жестокости, лжи, измене, и т.д. Подобно тому как термин «интерес» стал использоваться как эвфемизм в связи с кредитованием вместо предшествующего термина «ростовщичество», он вошел в политический словарь как средство, облегчающее восприятие и развитие шокирующих идей Макиавелли.

Однако в начале Нового времени «интерес» не только стал прикрытием, благодаря которому правитель получал новые возможности или освобождался от чувства вины, совершая действия, которые прежде рассматривались как безнравственные, но также послужил введению новых ограничений, так как он предписывал правителю преследовать свои интересы рационально, расчетливо, что часто подразумевало благоразумие и умеренность. В начале XVII в. интересы монарха противопоставлялись диким и разрушительным страстям, таким, как чрезмерное и неумное стремление к славе и всяческим излишествам, входящее в дискредитированный к тому времени героический идеал Средних веков и Возрождения. Этот дисциплинирующий аспект доктрины интересов был особенно убедительно изложен в оказавшем большое влияние на современников очерке Об интересах христианских князей и государств, написанном государственным деятелем, гугенотом, герцогом Роганом (Rohan, 1579-1638).

Концепция интересов, таким образом, снимала с правителя определенные традиционные ограничения (или чувство вины) только для того, чтобы наложить на него новые ограничения, которые могли бы оказаться значительно более эффективными, чем приевшиеся апелляции к религии, морали или абстрактному разуму. Возникла надежда, что если правитель будет руководствоваться своими или национальными интересами, то искусство управления государством позволит обеспечить более стабильный политический порядок и более мирную жизнь.

 

ИНТЕРЕСЫ И ИНДИВИДУАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ. Раннее развитие концепции интересов в рамках представлений об искусстве управления государством происходило параллельно с ее влиянием на формирование норм поведения отдельных мужчин и женщин в обществе. Здесь также новые послабления шли рука об руку с новыми ограничениями.

Новые послабления состояли в легитимизации и даже восхвалении целенаправленного стремления к индивидуальному материальному богатству и деятельности, благоприятствующей его накоплению. Подобно тому как Макиавелли открыл новые горизонты для государя, через два столетия Мандевилль ревизовал список заповедей для обычного гражданина, прежде всего касавшихся делания денег. И вновь новые идеи о человеческом поведении и общественном порядке сначала предстали поразительным, шокирующим парадоксом. Подобно Макиавелли, Мандевилль продемонстрировал положительное воздействие на общее благосостояние отраслей, производивших предметы роскоши (которые в течение долгого времени строго регулировались), деятельности, которая мотивировалась «частными пороками».

И вновь смысл в конечном счете был усвоен обществом путем изменения языка. В третий раз термин «интерес» послужил эвфемизмом, на этот раз заменив такие слова, как «жадность», «любовь к наживе» и т.д. Переход от одного набора терминов к другому отражен в первых строках очерка Давида Юма О независимости парламента:

«Политики установили принцип, согласно которому при формировании любой системы правления и установлении конституционных сдержек и противовесов каждый человек предполагается плутом, и нет другого объяснения всем его действиям, кроме частного интереса. Через этот интерес мы должны управлять им, и, заставить его, вопреки ненасытной жадности и амбициям, содействовать общественному благу» (Hume, 1742, vol. I, р. 117-118, выделено в подлиннике).

 

Здесь интерес явно приравнивается к плутовству и «ненасытной жадности». Но вскоре память об этих неприятных синонимах интереса была стерта, как, например, в знаменитом утверждении Адама Смита о мяснике, пивоваре и пекаре, которых влечет к обеспечению наших ежедневных потребностей их собственный интерес, а не благожелательность. Смит, таким образом, сделал для Манде- вилля то же, что герцог Роган сделал для Макиавелли. Его принцип «невидимой руки» узаконил общую поглощенность гражданина стремлением к частной выгоде и тем самым послужил смягчению чувства вины, которое, вероятно, испытывали многие англичане, вовлеченные в торговлю и промышленность во время коммерческой экспансии XVIII в., которые были воспитаны на гуманистических принципах, предписывавших служить общественному интересу непосредственно (Рососк, 1982). Теперь они могли успокоить свою совесть тем, что, стремясь к получению выгоды, они косвенно служили общему благу.

На самом деле Адам Смит не ограничился восхвалением стремления к частной выгоде. Он также критиковал вовлеченность граждан в общественные дела. Сразу после тезиса о «невидимой руке» он написал: «Мне ни разу не приходилось слышать, чтобы много хорошего было сделано теми, которые делали вид, что они ведут торговлю ради блага общества» (Смит. БН. Кн. IV. Гл. 2. С. 443). За 10 лет до этого сэр Джеймс Стюарт дал интересное обоснование аналогичного неприятия участия граждан в общественных делах:

 

«...если бы каждый действовал в интересах общества и пренебрегал собой, то государственные деятели были бы поставлены в тупик... если бы люди не были заинтересованы, то не было бы никакой возможности управлять ими. Люди могли бы  рассматривать интересы страны в разном свете, и многие могли бы объединиться в ее разрушении, пытаясь добиться ее блага» (Steuart, 1767, vol. I, р. 243—244).

В дополнение к открытию новой области санкционированного и рекомендуемого поведения эти утверждения указывают на важные ограничения, которые предполагала концепция интересов. Для индивидуального гражданина или подданного, как и для правителя, движимое интересом действие означало первоначально действие на основе рационального расчета в любой области человеческой деятельности — политической, культурной, экономической, личной и т.д. В XVII и в начале XVIII в. такое методичное, благоразумное, движимое интересом действие выглядело значительно предпочтительнее действий, продиктованных сильными, неуправляемыми и беспорядочными страстями. В то же время интересы огромного большинства людей, не находящихся на верхних этажах власти, были определены более узко — как экономические, материальные или «денежные» интересы. Вероятно, считалось, что не входящие в элиту люди заняты главным образом поиском средств к существованию и не имеют времени, чтобы беспокоиться о почестях, славе и тому подобных вещах. Превознесение интереса даровало легитимность и престиж коммерческой и связанной с ней частной деятельности, которая ранее получала довольно низкую общественную оценку; соответственно, идеал эпохи Возрождения, для которого было характерно возвышение публичной сферы, принижался и развенчивался как простая уступка разрушительной страсти себялюбия (Hirschman, 1977, р. 31—42).

 

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРЕИМУЩЕСТВА ОБЩЕСТВЕННОГО ПОРЯДКА, ОСНОВАННОГО НА ИНТЕРЕСАХ. Идея о том, что интересы, понятые как методичное стремление к приобретению и накоплению частного богатства, должны принести выгоду в политической области, приняла многообразные формы. Прежде всего предполагалось, что интересы позволят достигнуть на макроуровне того, что, как предполагалось, было достигнуто на уровне индивида, — сдержать разрушительные страсти «правителей человечества». Здесь наиболее известен высказанный в начале XVIII в. тезис о том, что развитие торговли несовместимо с использованием силы в международных отношениях и должно постепенно обеспечить прочный мир. Еще более утопические надежды возлагались на роль торговли во внутренней политике: сеть интересов, тонко сотканная тысячами сделок, должна помешать правителю осуществлять свою власть грубо и безоглядно, прибегая к тому, что было  названо Монтескье «grands coups d’autorité» (причудами власти) и сэром Джеймсом Стюартом «капризами деспотизма». Эта мысль получила дальнейшее развитие в начале XIX в., когда сложности растущего промышленного производства наложились на сложности торговли: согласно технократической теории Сен-Симона наступало время, когда экономическая необходимость положит конец не только злоупотреблениям властью со стороны государства, но и любой власти человека над человеком, — политика должна быть заменена управлением «вещами». Как известно, это предположение было принято марксизмом, предсказывавшим отмирание государства при коммунизме. Аргумент, который столетием ранее был выдвинут от имени возникающего капитализма, таким образом, обновлялся для нужд новой, аптикапиталистической утопии.

Согласно другому направлению политической мысли, когда речь идет об обществе, движимом интересами, следует обращать больше внимания не на ограничения, налагаемые обществом на руководителей, а на трудности управления. Как уже отмечалось, мир, где люди методично преследуют свои частные интересы, будет значительно более предсказуемым и, следовательно, более управляемым, чем мир, где граждане соперничают друг с другом ради почестей и славы.

Устойчивость и отсутствие волнений, которые, как ожидалось, характеризуют страну, где люди преследуют только свои материальные интересы, занимали умы таких «изобретателей Америки», как, например, Джеймс Мэдисон и Александр Гамильтон. Огромный престиж и влиятельность концепции интереса в период основания американского государства хорошо отражены в утверждении Гамильтона:

«Самое надежное, на что может полагаться любое правительство, — это интересы человека. Это — принцип человеческой природы, на котором, чтобы быть справедливыми, должны быть основаны все политические рассуждения» (Hamilton [1784], приведено в: Тегепсе Bail, 1983, р. 45).

Наконец, многие авторы, по существу, экстраполировали предполагаемые черты личности индивидуального торговца как прототипа движимого интересами человека на все общество, где такие торговцы преобладают. В XVIII в., возможно, в результате продолжавшегося несколько пренебрежительного отношения к экономическим мотивам, торговля и «делание денег» часто описывались как, по существу, безвредные или «невинные» способы времяпрепровождения, в противовес несомненно более связанной с  насилием или требующей больших усилий деятельности высших или низших классов. Коммерция должна была привнести «мягкие» и «изысканные» манеры. Во французском языке термин «невинный» в приложении к коммерции часто сочетался со словом «doux» (нежный, мягкий), и так называемая доктрина «doux commerce» утверждала, что коммерция является могущественной цивилизующей силой, распространяющей благоразумие, честность и другие подобные достоинства внутри торгующих обществ и между ними (Hirschman, 1977, 1982а). Только под влиянием Французской революции возникли некоторые сомнения в направленности причинной связи между коммерцией и цивилизованным обществом: пораженный столь масштабным взрывом общественного насилия, Эдмунд Бёрк предположил, что развитие коммерции само зависит от предшествующего наличия «хороших манер» и «цивилизации» и от того, что он назвал «естественными защитными принципами», основанными на «духе джентльменства» и «религиозном духе» (Бёрк, 1993. С. 81).

 

«НЕВИДИМАЯ РУКА». Краеугольным камнем доктрины собственного интереса стала, конечно, концепция «невидимой руки» Адама Смита. Хотя эта концепция, ограниченная экономической областью, была более умеренной, чем более ранние предположения о благотворных политических эффектах торговли и обмена, она вскоре стала доминирующей в научных дискуссиях. Интригующий парадокс заключался в утверждении, что общий интерес и общее благосостояние могут обеспечиваться действиями бесчисленного множества изолированных агентов, руководствующихся собственным интересом. Разумеется, это был не первый и не последний случай утверждений о тождественности, совпадении или гармонии интересов части и целого. Гоббс отстаивал абсолютную монархию на том основании, что этот способ правления приводит к тождественности интересов управляющего и управляемых; как только что отмечалось, авторы шотландского Просвещения считали тождественными общие интересы британского общества и интересы средних слоев; такое тождество между интересами одного класса и общества стало позже краеугольным камнем марксизма (пять средних слоев, разумеется, занял пролетариат), и наконец, американская школа плюрализма в политической науке возвратилась, по существу, к описанной Смитом схеме гармонии между многими отдельными интересами и общим интересом, где индивидуальные экономические агенты Смита заменены соперничающими «группами интересов» на политической арене. 

Все эти «учения о гармонии» {«Harmonielehren») имеют два общих момента: «реалистичное» утверждение о том, что мы должны иметь дело с мужчинами и женщинами или с их группами в том виде, «как они действительно существуют», и попытку доказать, что можно достичь осуществимого и прогрессивного общественного порядка с этими очень несовершенными субъектами как бы за их спиной. Смесь парадоксальных идей и некоторой «алхимии», присутствующая в этих конструкциях, делает их и очень привлекательными, и в конечном счете уязвимыми.

 

АТАКА НА ИНТЕРЕСЫ. В XVII в. доктрина интересов, возможно, достигла высшей точки. Подчинение общества интересам в тот период рассматривалось как альтернатива господству разрушительных страстей, и считалось меньшим злом, а возможно, однозначным благом. В XVIII в. благодаря концепции «невидимой руки» эта доктрина получила признание в области экономики, но ей нанесло урон появление более оптимистического взгляда на «страсти»: чувства любопытства, щедрости и симпатии, причем последнему из них — в Теории нравственных чувств самого Адама Смита. По сравнению с этими замечательными, вновь обнаруженными или реабилитированными пружинами человеческих действий интерес больше не выглядел таким привлекательным. Это стало одной из причин движения против парадигмы интереса, которое развернулось к концу XVIII в. и питало несколько мощных интеллектуальных движений XIX в.

В действительности страсти не должны были полностью трансформироваться в благотворные чувства, чтобы новые поколения относились к ним с уважением и даже с восхищением. Поскольку считалось, что за активной коммерческой и промышленной экспансией стояли интересы, кампания против них шла под лозунгом сожаления о «мире, который мы потеряли». Французская революция принесла с собой еще одно чувство потери, и Эдмунд Бёрк соединил два этих чувства, когда он воскликнул в своих Рассуждениях о революции во Франции: «...век рыцарства прошел. За ним последовал век софистов, экономистов, конторщиков, и слава Европы угасла навсегда» (Бёрк, 1993. С. 79). Это знаменитое утверждение появилось ровно через 14 лет после того, как в Богатстве народов было осуждено правление «великих лордов» как «время насилия, грабежа и беспорядков» и были отмечены преимущества, вытекающие из следования каждого его собственным интересам через реализацию нормальных экономических устремлений. Бёрк был страстным поклонником Адама Смита и очень гордился совпадением своих взглядов на экономические вопросы со взглядами Адама Смита (Winch, 1985; Himmelfarb, 1984). Его заявление об «эпохе рыцарства», столь противоречащее интеллектуальному наследию Смита, следовательно, свидетельствует об одном из тех внезапных изменений в общем настроении и понимании, происходящих при смене эпох, о которых едва ли в полной мере догадываются их носители. Критика Бёрка задала тон значительной части последующих романтических протестов против порядка, базировавшегося на интересах, который, как только он оказался доминирующим, утратил, как считали многие, благородство, таинственность и красоту.

Эта ностальгическая реакция соединилась с наблюдением, что интересы, т.е. стремление к материальному богатству, не оказались столь «безвредными», «невинными» или «мягкими», как некоторые думали или утверждали. Наоборот, у стремления к материальному богатству вдруг обнаружилась подрывная сила огромной мощности. Томас Карлейль утверждал, что все традиционные ценности испытывают угрозу со стороны «этой грубой и забывшей о Боге философии прибылей и убытков», и, протестуя, указывал, что «денежный платеж — не единственная форма уз, связывающих человека с человеком» (Carlyle, 1843, р. 187). Эта фраза — «денежные узы» — была широко и эффективно использована Марксом и Энгельсом в первом разделе Коммунистического манифеста, где они нарисовали яркую картину морального и культурного опустошения, приносимого побеждающей буржуазией.

Многие другие критики капиталистического общества отмечали разрушительный характер новых сил, высвобождаемых тем общественным порядком, в котором интересы получили свободу и господство. Возникло мнение, что эти силы были дикими и саморазрушительными, что они могли подорвать сами основы, на которых покоился общественный порядок. Внезапно феодальное общество, которое раньше считали «грубым и варварским» и постоянно находящимся на грани разрушения из-за неконтролируемых страстей правителей и грандов, стало восприниматься в ретроспективе как оплот таких ценностей, как честь, уважение, дружба, доверие и лояльность, которые, оставаясь существенными для функционирования общества, где доминируют интересы, неумолимо, хоть и неумышленно, подрывались. Этот аргумент отчасти уже содержался в утверждении Бёрка о том, что цивилизованное общество создает фундамент для коммерции, а не наоборот; этот тезис развивался в дальнейшем большой группой разных авторов — от Рихарда Вагнера через Шумпетера до Карла Поланьи и Фреда Хирша (Hirschman, 1982а, р. 1466—1470).


 

«ВЫХОЛОЩЕННЫЕ» ИНТЕРЕСЫ. Хотя в XIX в. доктрина интересов столкнулась со значительной оппозицией и критикой, ее престиж оставался тем не менее высоким, особенно вследствие бурного развития экономической науки — новой области научной мысли. Успех этой новой науки привел к попыткам использовать ее идеи, такие, например, как понятие интереса, для объяснения некоторых неэкономических аспектов социального мира. В своем Очерке о государственном управлении Джеймс Милль (Mill, 1820) сформулировал первую «экономическую» теорию политики и основал ее — так же, как позднее Шумпетер, Энтони Даунс, Мансур Олсон и другие, — на предположении о рациональном следовании собственным интересам. Но это расширенное использование понятия интереса имело и негативные последствия. В политике, как пришлось признать Миллю, разрыв между «реальным интересом» гражданина и «ложным предположением [т.е. восприятием] интереса» может быть чрезвычайно велик, что ведет к большим проблемам (Mill, 1820, р. 88).

Эта трудность была отмечена в статье Маколея в Edinburgh Review (Macaulay, 1829). Маколей писал, что теория Милля оказалась пустой; понятие «интерес» «означает, что люди, если могут, делают то, что считают нужным... глупо придавать какое-либо значение предположению, которое, будучи осмысленным, означает только, что человек предпочитает делать то, что он предпочитает делать» (р. 125).

Обвинение в том, что доктрина интересов была, по существу, тавтологичной, приобретало тем ббльшую силу, чем больше сторон пыталось ее использовать, стараясь подогнать к собственным нуждам. Как и многие ключевые понятия, использовавшиеся в повседневном обиходе, «интерес» никогда не был строго определен. Наиболее часто он понимался как индивидуальное стремление к материальной выгоде, но и более широкие значения также никогда полностью не упускались из виду. Чрезвычайно широкая и всеобъемлющая интерпретация этого понятия была выдвинута на весьма раннем этапе его истории: «пари» Паскаля было не чем иным, как попыткой показать, что вера в Бога (и, следовательно, поведение в соответствии с его предписаниями) строго соответствует нашим собственным (долгосрочным) интересам. Таким образом, понятие просвещенного собственного интереса имеет долгую историю. Но в XIX в. оно пережило расцвет и получило специальное, конкретное значение. На зловещем фоне революционных взрывов и сдвигов защитники общественных реформ утверждали, что доминирующая общественная группа нуждается в добром совете, чтобы расстаться с некоторыми привилегиями и улучшить плачевное положение низших классов с тем, чтобы обеспечить общественный мир. К «просвещенному» собственному интересу высших классов и консервативному общественному мнению апеллировали, например, французские и английские защитники всеобщего избирательного права или избирательной реформы в середине столетия, аналогично поступали сторонники первых мер социального законодательства в Германии и других странах в конце столетия и, наконец, Кейнс и кейнсианцы, поддерживавшие ограниченное вмешательство государства в экономику посредством антициклической политики и «автоматических стабилизаторов», являющихся результатом функционирования государства благосостояния. Эти призывы часто делались реформаторами, которые, будучи полностью убеждены в значимости и социальной справедливости предлагаемых ими мер, пытались привлечь на свою сторону влиятельные общественные группы, обращаясь к их долгосрочным, а не краткосрочным и, следовательно, как предполагалось, близоруко понимаемым интересам. Однако этот прием нельзя назвать чисто тактическим. Он применялся совершенно искренне, что свидетельствовало о сохраняющей престиж концепции, согласно которой движимое интересами общественное поведение является наилучшей гарантией стабильного и гармоничного общественного порядка.

В то время как высшие классы общества испытывали давление с тем, чтобы они проявили свои собственные просвещенные интересы, низшим классам примерно в ту же эпоху настойчиво рекомендовалось подняться над повседневными заботами. Маркс и марксисты призвали рабочий класс познать свои действительные интересы и отбросить «ложное сознание», от которого, по их словам, он страдает, пока целиком не посвятит себя классовой борьбе. Терминология интересов была вновь позаимствована для того, чтобы охарактеризовать достойный тип поведения, рекомендованный определенной социальной группе.

Таким образом, понятие движимого интересами поведения оказалось выхолощенным. К этому добавлялось прогрессирующее стирание резких граней между страстями и интересами. Уже Адам Смит использовал эти два понятия совместно и взаимозаменяемо. Хотя в XIX в. стало абсолютно ясно, что желание накапливать богатство мало похоже на «спокойную страсть», как его характеризовали некоторые философы XVIII в., не произошло никакого возврата к более раннему различию между интересами и страстями или между «дикими» и «мягкими» страстями. «Делание денег» раз и навсегда слилось с понятием интереса, так что все формы этой деятельности, даже движимые страстью или иррациональные, автоматически считались движимыми интересами. По мере того как появились новые формы накопления и построения промышленных или финансовых империй, вводились и новые понятия, такие, как, например, предпринимательское лидерство и интуиция (Schumpeter, 1911) или «animalspirits»(1) капиталистов (Кейнс, 2007. С. 168). Они, однако, не контрастировали с интересами и вполне принимались как их проявления.

Следовательно, интересы покрыли фактически всю область человеческой деятельности — от узкоэгоистичной до жертвенно альтруистической и от разумно просчитанной до движимой страстями. В конце концов интерес стали видеть за всем, что делают или хотят делать люди, и объяснение человеческих действий интересами превратилось в пустую тавтологию, осужденную Маколеем. Примерно в то же время и другие ключевые и освященные веками понятия экономического анализа, такие, как, например, полезность и ценность, аналогичным образом были очищены от своего более раннего психологического или нормативного содержания. Позитивистски ориентированная экономическая наука, которая процветала в течение значительной части XX в., почувствовала, что она смогла бы обойтись без любого из этих понятий, и заменила их на менее ценностно или психологически нагруженные «выявленные предпочтения» и «максимизацию при наличии ограничений». Таким образом, дошло до того, что интерес, служивший столь долго и верно в качестве эвфемизма, теперь был заменен, в свою очередь, различными еще более нейтральными и бесцветными неологизмами.

Развитие понятия собственного интереса и экономического анализа в целом в направлении позитивизма и формализма, возможно, было связано с открытием в конце XIX в. инстинктивноинтуитивного, привычного, подсознательного, движимого идеологическими и невротическими факторами поведения — короче говоря, чрезвычайной популярностью всего нерационального, которая была характерна практически для всех влиятельных философских, психологических и социологических течений этого времени. Экономическая наука, полностью базировавшаяся на рациональном стремлении к реализации собственного интереса, не могла включить в свой арсенал эти новые открытия. Поэтому дан-

---------------------

1 В русском издании не совсем удачно переведено как «жизнерадостность». — Прим. науч. ред.

 

 

ная дисциплина среагировала на интеллектуальную моду эпохи, отойдя от психологии в максимально возможной степени и лишив свои основные понятия их психологического начала, — это была стратегия выживания, которая оказалась весьма успешной. Конечно, трудно доказать, что подъем иррационализма в психологии и социологии и торжество позитивизма и формализма в экономической науке, действительно, были связаны таким образом. Некоторым подтверждением может служить замечательный пример Парето: он внес фундаментальный вклад как в социологию, где выделил сложные «нелогические» (как он их называет) аспекты социального действия, так и в экономическую теорию, которая освободилась от зависимости от психологического гедонизма.

 

СОВРЕМЕННЫЕ ТЕНДЕНЦИИ. В последнее время появились признаки недовольства растущим выхолащиванием понятия интереса. Сторонники консервативных взглядов вернулись к ортодоксальному значению понятия интереса и стали оспаривать доктрину «просвещенного собственного интереса». Помимо открытия Токвилля, что реформы, скорее, способны развязать, чем предотвратить революцию, отмечалось, что даже продиктованные самыми благими намерениями реформистские меры имеют негативные побочные эффекты, которые усиливают, а не смягчают общественное зло, для устранения которого эти реформы проводятся. С этой точки зрения было бы лучше всего не отклоняться от пути узко-трактуемого собственного интереса, и выхолащивание этого понятия представлялось ошибочным и ведущим к заблуждениям.

Другие исследователи согласились с последним утверждением, но по иным причинам и делали иные выводы. Они также испытывали неприязнь к попытке подвести каждое из многообразия человеческих действий под категорию интереса. Однако считали значимыми для экономической теории определенные виды человеческой деятельности, которые не могут быть объяснены традиционным понятием собственного интереса: действия, мотивированные альтруизмом, этическими ценностями, заботой о групповых или общественных интересах и — возможно, самое важное — различные виды неинструментального поведения. Начало было положено рядом экономистов и представителей других общественных наук, которые серьезно относились к этим видам деятельности и отказались от попыток определить их просто как разновидности поведения, движимого интересами (Boulding, 1973; Collard, 1978; Hirschman, 1985; Margolis, 1982; McPherson, 1984; Phelps, 1975; Schelling 1984; Sen, 1977).

Важный аспект указанных форм поведения, который не соответствует классической концепции действия, движимого интересом, — это то, что они подвержены значительным вариациям. Рассмотрим как пример действие в общественных интересах. Существует большое разнообразие таких действий — от общего участия в некотором движении протеста до голосования в день выборов и т.д. вплоть до простого ворчания или комментирования государственной политики в кругу друзей или семьи — то, что Гильермо О’Доннелл назвал «горизонтальным голосом» в противовес «вертикальному голосу», непосредственно обращенному к властям (ODonnell, 1986). Фактическая степень участия в этих видах деятельности при более или менее нормальных политических условиях подвержена постоянным колебаниям в соответствии с изменениями экономических условий, деятельностью правительства, личным развитием и многими другими факторами. В результате с учетом ограниченности общего времени для частной и общественной деятельности интенсивность преследования гражданами их частных интересов также подвержена постоянным изменениям. Почти полная приватизация происходит только при определенных авторитарных правительствах, поскольку наиболее репрессивные режимы не только уничтожают свободу голосования и любые открытые выражения несогласия, но также подавляют путем демонстрации готовности к террору все частные выражения несогласия с государственной политикой, т.е. все те проявления «горизонтального голоса», которые являются действительно важными формами участия в общественной жизни.

Отсюда следует поразительный вывод. Хваленый идеал предсказуемости, воображаемая идиллия общества, состоящего из частных лиц, уделяющих исключительное внимание своим экономическим интересам и тем самым косвенно (но никогда — прямо) служащих общественному интересу, становятся действительностью только при абсолютно кошмарных политических условиях! Более цивилизованные политические обстоятельства обязательно подразумевают менее прозрачное и менее предсказуемое общество.

На самом деле этот результат последних исследований видов деятельности, строго не мотивированных традиционными индивидуальными интересами, ведет к оптимистическому выводу: единственной определенной и предсказуемой характеристикой человеческих дел является их непредсказуемость, и бесполезно пытаться свести человеческое действие к единственному мотиву — такому, как, например, интерес.

 

БИБЛИОГРАФИЯ

 

Ball, Т. 1983. The ontological presuppositions and political consequences of a social science. In Changing Social Science, ed. D.R. Sabia, Jr. and J.T. Wallulis, Albany: State University of New York Press.

Boulding, K.E. 1973. The Economy of Love and Fear: A Preface to Grants Economics. Belmont, California: Wadsworth.

Burke, E. 1790. Reflections on the Revolution in France. Chicago: Regn- ery, 1955. [Русск. пер.: Бёрк Э. Размышления о революции во Франции. М.: Рудимино, 1993.]

Carlyle, Т. 1843. Past and Present. New York: New York University Press, 1977. [Сокр. русск. пер.: Карлайл Т. Теперь и прежде. М.: Рудимино, 1994.]

Collard, D. 1978. Altruism and Economy: A Study in Non-selfish Economics. Oxford: Robertson.

Collini, S., Winch, D. and Burrow, J. 1983. That Noble Science of Politics: A Study in Nineteenth-century Intellectual History. Cambridge: Cambridge University Press.

Hamilton, A. 1784. Letters from Phocion, Number I. In The Works of Alexander Hamilton, ed. John C. Hamilton, New York: C.S. Francis, 1851, Vol. II, 322.

Himmelfarb, G. 1984. The Idea of Poverty: England in the Early Industrial Age. New York: Knopf.

Hirschman, A. O. 1977. The Passions and the Interests: Political Arguments for Capitalism Before its Triumph. Princeton: Princeton University Press.

Hirschman, A. 0.1982a. Rival interpretations of market society: civilizing, destructive, or feeble? Journal of Economic Literature, 20(4), December, 1463—84.

Hirschman, A. 0.1982b. Shifting Involvements: Private Interest and Public Action. Princeton: Princeton University Press.

Hirschman, A. O. 1985. Against parsimony: three easy ways of complicating some categories of economic discourse. Economics and Philosophy, 1, 7—21.

Hume, D. 1742. Essays Moral, Political and Literary. Ed. T.H. Green andT.H. Grose, London: Longmans, 1898.

Keynes, J.M. 1936. The General Theory of Employment, Interest and Money. London: Macmillan; New York: Harcourt, Brace [Русск. пер.: Кейнс Дж. М. Общая теория занятости, процентов и денег. М.: Эксмо, 2007.]

Macaulay, Т.В. 1829. Mill’s Essay on Government. In Utilitarian Logic and Politics, ed. J. Lively and J. Rees, Oxford: Clarendon, 1978.

McPherson, M.S. 1984. Limits on self-seeking: the role of morality in economic life. In Neoclassical Political Economy, ed. D.C. Colander, Cambridge, Mass.: Ballinger.

Margolis, H. 1982. Selfishness, Altruism and Rationality. Cambridge: Cambridge University Press.

Meinecke, P. 1924. Die Idee der Staatsräson in der neueren Geschichte. Munich: Oldenburg.

Mill, J. 1820. Essay on Government. In Utilitarian Logic and Politics, ed. J. Lively and J. Rees, Oxford: Clarendon, 1978. [Русск. пер.: Милль Дж.С. Представительное правление. СПб., 1897.]

O’Donnell, G. 1986. On the convergences of Hirschman’s Exit, Voice and Loyalty and Shifting Involvements. In Development, Democracy and the Art of Trespassing: Essays in Honor of A.O. Hirschman, ed. A. Foxley et al., Notre Dame, Ind.: University of Notre Dame Press.

Phelps, E.S. (ed.) 1975. Altruism, Morality and Economic Theory. New York: Russell Sage Foundation.

Pocock, J.G.A. 1982. The political economy of Burke’s analysis of the French Revolution. Historical Journal 25, June, 331—49.

Rohan, H., Duc, de. 1638. De l’intérêt des princes et états de la chrétien- ité. Paris: Pierre Margat.

Schelling, T.C. 1984. Choice and Consequence. Cambridge, Mass.: Harvard University Press.

Schumpeter, J. A. 1911. The Theory of Economie Development. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1951. [Русск. пер.: Шумпетер Й. Теория экономического развития. М., 1982.]

Sen, А. 1977. Rational fools: a critique of the behavioral foundations of economic theory. Philosophy and Public Affairs 6(4), Summer, 317—44.

Smith, A. 1776. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. Ed. E. Cainnan, New York: Modern Library, 1937 [Русск. пер.: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.: Эксмо, 2007.]

Steuart, J. 1767. Inquiry into the Principles of Political Oeconomy. Ed. A.S. Skinner, Chicago: University of Chicago Press, 1966.

Winch, D. 1985. The Burke—Smith problem and late eighteenth century political and economic thought. Historical Journal 28(1), 231—47.

 

 

Вернуться

 

Координация материалов. Экономическая школа







Контакты


Институт "Экономическая школа" Национального исследовательского университета - Высшей школы экономики

Директор Иванов Михаил Алексеевич; E-mail: seihse@mail.ru; sei-spb@hse.ru

Издательство Руководитель Бабич Владимир Валентинович; E-mail: publishseihse@mail.ru

Лаборатория Интернет-проектов Руководитель Сторчевой Максим Анатольевич; E-mail: storch@mail.ru

Системный администратор Григорьев Сергей Алексеевич; E-mail: _sag_@mail.ru